От римских епископов к римским папам (I - середина VIII в.) - Ирина Павловна Потехина

* * *

Притеснения со стороны государственной власти (во многом обеспечившие первым христианам внимание и жалость, а позднее и некоторую симпатию со стороны римского общества) были далеко не единственной сложностью, с которой молодая церковь встретилась в рассматриваемый нами домиланский период. Одновременно с гонениями христианским общинам II–III вв. (и в том числе общине римской) предстояло столкнуться еще и с различными догматическими и организационными спорами, которые все чаще вспыхивали между представителями разных церквей по мере того, как эпоха апостолов уходила в прошлое. Причиной возникновения большинства подобных проблем была прежде всего крайняя неоднозначность первоисточников и идей самой христианской религии. В этом смысле христианство изначально несло в себе целый ряд особенностей, которые нельзя было не заметить уже на примере первых его адептов. Отсутствие каких-либо доказательств основного религиозного постулата (о божественном рождении и воскресении Иисуса Христа), отсутствие прямых литературных источников, исходящих от основателя религии, парадоксальность ее главных тезисов, не поддающихся рациональному толкованию (а зачастую и пониманию со стороны верующих), — все это (и многое другое) уже с первых десятилетий существования христианства неизбежно приводило к различного рода конфликтам и разногласиям в объяснении его положений, а значит, и к выделению наряду с условной ортодоксальной (или иначе — протоортодоксальной) доктриной и первых гетеродоксальных учений (т. е. ересей, от греч. αϊρεσις — выбор, избранный образ мыслей). Именно этой полемике II–III вв., призванной кристаллизовать и укрепить вероучительную ортодоксию, и суждено было стать пробным камнем для усиливающегося авторитета римского епископа.

Первым папой, начавшим высказываться по вопросам веры и общинного устройства и вмешиваться в дела других церквей, был Климент I Римский. И хотя его послание к расколовшейся коринфской церкви (так называемое «Первое послание Климента Римского к коринфянам»)[26] носило в большей степени «учительный», нежели полемический характер, именно этот эпизод, по-видимому, положил начало постепенному расширению религиозного и политического влияния столичных первосвященников. В продолжение II–III вв. преемники Климента активно включились в полемику как по дисциплинарным и каноническим вопросам (как, например, Виктор I (189–197/199), отлучивший от церкви малоазийских епископов, неправильно, по его мнению, отмечавших Пасху[27]), так и по основным догматическим проблемам, волновавшим христиан, — и первенствующее положение среди них занимали тринитарные и христологические вопросы, от решения которых зависело построение всего христианского понимания мира и всей церковной доктрины.

Одним из основных идейных соперников еще не вполне сформированной христианской ортодоксии в начавшихся спорах был гностицизм (от греч. γνώσις — знание) — специфическое и чрезвычайно многообразное религиозно-философское течение, развивавшееся во многом параллельно с христианством и, по сути, представлявшее собой синтез отдельных элементов христианского учения с наследием восточных религий (иудаизма, зороастризма и пр.) и античной философии. Общей особенностью многочисленных гностических «школ» можно назвать дуализм в восприятии и объяснении мира и действующих в нем сил (включая бога/ богов, добро и зло, материю и дух), а также абсолютизацию идеи мистического знания (собственно, «гносиса») как необходимого условия для спасения от зла, воплощенного во всей и всяческой материи. Изначально центрами распространения гностического учения были восточные провинции империи — Сирия, Палестина, Египет, а также некоторые районы Малой Азии. Однако к середине II в. представители отдельных гностических систем, стремясь расширить число своих приверженцев, начинают все чаще обращать свои взоры на Рим — что вполне недвусмысленно свидетельствует о том, насколько большого влияния к этому времени достигла его община.

Среди первых ересиархов гностического (и окологностического) толка, организовавших проповедь своего учения в Риме, следует упомянуть прежде всего известного восточного проповедника II в. Маркиона из Синопы, примкнувшего к римской общине около 139 г. (в епископство св. Гигина (136/138-140/142)), а затем, после изгнания из нее в 144 г., основавшего собственную, альтернативную церковь[28]. Не менее успешна поначалу, очевидно, была и проповедь так называемых александрийских гностиков — в первую очередь, Валентина из Александрии, который жил и «учил» в Риме начиная с 140 г. и даже, по некоторым сведениям, неоднократно претендовал на епископскую кафедру[29]. Вдобавок к маркионитам и валентинианам, долгое время считавшимся наиболее опасными противниками ортодоксии, свою проповедь в столице империи во II–III вв. осуществляло и множество других гностических групп: докеты, барбелиоты, карпократы (или карпократиане), а также ряд антиномистских сект (офиты, адамиты и пр.)[30]. Борьба с этими многочисленными гетеродоксальными течениями, ведшаяся как силами самой римской церкви начиная с епископа Аникета (153/157-165/168), так и с помощью некоторых восточных общин, была длительной и трудной, и стала причиной появления массы полемических сочинений (в том числе и упомянутого ранее трактата «Против ересей»).

Помимо гностиков в эти же годы римским епископам суждено было столкнуться и с целым рядом еретических учений, выросших непосредственно в недрах самого христианства и развивавшихся как раз в силу тех самых разночтений, которые неизбежно возникали в процессе фиксации тестов Св. Писания. Наибольшую опасность среди таких течений для церкви таил в себе монтанизм (по имени ересиарха Монтана из Фригии), проповедовавший возврат к аскетическим идеалам и харизматическому устройству первоначального христианства и во многом ставший реакцией не столько на догматические, сколько на организационные (и в том числе социальные) перемены в церкви[31]. Кроме того, существенную проблему представляло и зародившееся в середине II в. антитринитарное учение монархиан, которое в 190-е гг. было осуждено епископом Виктором I, однако не утратило популярности и со временем, в развитие основных своих направлений (динамизм и модализм), дало начало целому ряду новых ересей[32].

Еще большего внимания со стороны церковного руководства, более последовательных и ясных решений требовал неизбывно актуальный (особенно для II–III вв.) вопрос об отношении к еретикам и отступникам (или «падшим» — lapsi), появление которых было неразрывно связано с императорскими гонениями. Наиболее острые разногласия среди римского духовенства, в частности, вызвала возможность повторного крещении «отпавших» и их возвращения в лоно ортодоксальной церкви. Полемика по этому вопросу (ставшему вообще основным содержанием внутрицерковных споров всей эпохи поздней Античности) уже в первые десятилетия III в. фактически расколола римское церковное руководство и привела к выделению в нем двух основных партий — «либералов» (выступавших за прощение еретиков и отступников) и «ригористов» (сторонников строгого и бескомпромиссного, «чистого» христианства). Противоборство этих двух группировок (хронологически совпавшее не только с самыми ожесточенными гонениями, но и с расцветом наиболее опасных ересей) заметно осложнило и без того трудную жизнь столичной общины, послужив причиной сразу двух схизматических (т. е. недогматических) расколов римской церкви. Первый из них начался около 217 г., когда ригористически настроенные слои духовенства и верующих в качестве альтернативы епископу Каликсту I (217/218-222) избрали своим лидером известного церковного писателя, блюстителя традиционных христианских обычаев Ипполита Римского[33]. Вторая схизма (а следовательно, и второй случай «альтернативного епископства») имела